Из старого... Поскольку нового софсем ничё нет.
Душа летела и пела. Пела, упиваясь свободой и никогда не было ей так легко и привольно….
-Ну, наконец, то сегодня! Сегодня это произойдет, сегодня это случится!
- Осталось совсем немного, потерпи…
- Потерплю, - чего уж там,
Сколько терпела, и казалось, конца этому не будет, но вот свершилось, остался час, всего лишь мгновение по сравнению с вечностью.
- И, я полечу. Полечу в неизвестность, в пустоту небытия, в новый мир несущийся вне времени и пространства, где не будет ничего этого....
Осточертело всё!
***
Совсем не поздняя московская осень, сбросив с себя прохладные одежды коротких заморозков, нарядилась коротким и пылающим бабьим летом.
Осеннее, совсем доброе и ласковое, солнышко выманило местных старушек из своих студеных жилищ во двор нашего, доживающего свой век, дома. Как по команде, словно заранее, сговорившись, выходили они к подъезду позабыв о своих бесконечных неоконченных делах, присаживались на скамеечки возле подъезда в надежде погреть свои старенькие косточки да почесать, еще, не затупившиеся языки.
- Слышь, Петровна, новость то какая, - обратилась моложавая, довольно шустрая Лидия Антоновна, к своей соседке с нижнего этажа,
- Ну, что еще стряслось то? – прошепелявила, одиноким желтым зубом, тучная Петровна.
- Ну, как что, - продолжила Лидия Антоновна,
- Сосед то наш, писатель, ну, тот, что полоумный, с седьмого этажа, преставился на днях.
- Да, ну, - охнула Петровна, а ведь совсем еще не старый мужчина.
- Ну, пусть земля ему будет пухом.
- Что ты, ей Богу, такое говоришь, его ж ещё не схоронили, - перекрестивши себя, сказала набожная Лидия Антоновна.
- Вообще то, он не полоумный, - вмешалась в разговор баба Лиза приятная старушка, с симпатичными ямочками на щеках.
- Добрый, и веселый был человек. Идет, бывало, выпивши, всегда поздоровается, постоит с нами расскажет что-нибудь хорошее, а то и анекдот загнёт. Сколько раз хохотали и он, смеялся всегда весело и громко.
- Да, да, - хором согласились старушки.
Подсевшая к ним на скамейку, некогда рыжеволосая Вера Тимофеевна, вышла с внуком.
-А я что знаю, - сощурив свои, и без того маленькие, хитрые глазки, в полголоса начала докладывать…
- Бабуля-ляяяя, - заныл внук, не дав договорить Вере Тимофеевне.
Солнце припекало, вовсю щебетали обнаглевшие воробьи, наедая свои шеи на кустах возле дома.
- Бабушка, мне жарко, - опять захныкал малыш.
- Ну, иди ко мне касатик, я тебе кофточку сниму. Вера Тимофеевна аккуратно сложила кофточку у себя на коленях, и продолжала, уже позабыв, о чем говорила.
- Катенька, вся исстрадалась, бедняжка, как убивается!
- Да, жалко, - философски заметила баба Лиза.
- Катю жалко, одна осталась. Детки то их, кто куда разлетелись. Ничего, может, навещать будут?
- Поди, уж и внуки есть?
- Вроде есть?
- Есть, есть – ответила Душа, все это время наблюдавшая за происходящим возле дома. - Хоть бы раз доброе обо мне сказали, а то, только и знали, что сплетни распускали…
У подъезда стояли люди в траурных одеждах. Два великолепных прозаика, Сергей Боровой, давний приятель Алексея и Саша Алмазов, который одним из первых заметил Алексея, как интересного литератора и человека. Вечно веселая, хохотушка Эстрада Ангелова, стояла поодаль, обливаясь слезами. Рядом, более сдержанная Танечка Демина, строгая, но всегда справедливая, молчала и нервно курила сигарету за сигаретой.
Спасибо вам ребята, что пришли, - сказала Душа, и заплакала…
- Вот, дура, меня сегодня на свободу отпустили, а я реву, как белуга.
Вскоре из дома вышла Катя, с воспаленными от слез глазами. К ней подошел Сергей Боровой, частенько бывавший у них, когда Алексей еще был с ними. Эх, как они зажигали втроём! А на день рождения Алексея приходили все. Тепло поздравляли его и устраивали шумный праздник. Веселью не было границ, дружно пели, читали свои стихи и прозу. Вино текло рекой.
Боровой по-дружески обнял Катю.
- Ты Катюша, крепись.
-Всё, что Господь делает, - он выдержал короткую паузу, и с глубоким вздохом продолжил,
- Лучше бы он не делал!
Уткнув голову в Серёжино плечо, Катя задрожала и опять еле слышно заплакала. Танечка с Эстрадой тоже подошли, обняли Катю и в «три ведра» стали обливать себя слезами…
Заплаканная и истерзанная Душа поэта, при виде этой сцены, зарыдала в истерике.
- Господи, чему я радуюсь, - дрожащим голосом стонала Душа
- Да на кой хрен нужна она мне, эта свобода, когда такого человека не стало…
- Скоро привезут, недавно звонили, - сказал кто-то из родни.
- Говорят, что принято от дома провожать в последний путь…
- Да, да, – нестройным хором закивали головами соседки-старушки.
Пришёл ритуальный автобус, вынесли гроб с телом покойного, установили на скамье возле подъезда.
Запричитали старушки, то ли жалея безвременно ушедшего Алексея, то ли сокрушаясь тем, что через какое-то время, вот так же, кто-то будет стоять над ними.
Катя разрыдалась в голос. Сережа Боровой стоял рядом, придерживая её за локоть, по его щекам лились скупые мужские слезы, Эстрада и Танечка, уже не сдерживая себя, громко и безудержно плакали. К гробу подбежала опоздавшая заплаканная Людочка Явлинская, она всегда очень трепетно относилась к Алексею, как к творческой личности. Наклонившись над ним, взялась за его холодные руки и трижды нежно поцеловала его.
- Пора…
- Нет! Не оставлю я тебя Алексей, никогда, - немного успокоившись, уверенно сказала его Душа…
К покойному подошел мокрый и печальный Серёжа Боровой, поцеловал его в холодные губы, и тихо произнес,
-Алексей, дружище, вставай…
Я вздрогнул, и открыл глаза….
Комната залита ярким осенним солнцем, мокрая подушка, и горластые воробьи за окном,
начиналось новое, бабьелетовское утро, и тут я вспомнил,
- Ёптыть, у меня же сегодня день рождение, ребята придут…